Поэзия восклицательного знака. Об И. Северянине

Можно только похвалить поэта за добрую мысль: "За это я тебе не изменю и никогда любить не перестану". Мы, правда, позволили себе переставить двустишия в четырехстрочной строфе. Какой исключительный поступок продиктовал столь благородные слова? "Ты ласточек рисуешь на меню, Взбивая сливки к тертому каштану". ("Гурманка")

Игорь Северянин мог бы повторить за Теофилем Готье: я из тех, для кого видимый мир существует. И не только видимый, но и мир физического восприятия вообще. Четыре космических стихии: земля, вода, воздух, огонь; далее загадочная сфера луны, — пять органов чувств: вкус, осязание, обоняние, слух, зрение, далее загадочная сфера воображения. Необходимо изучить их смеси, сочетания, комбинации, акции, реакции, любовь, равнодушие, ненависть, дабы попытаться отыскать квинтэссенцию — сердце гармонии. Поэту необязательно моделировать, систематизировать внешний мир, приводить к какой-нибудь концепции, надо дисциплинировать собственное восприятие и разобраться в том, что весьма туманно называют ощущением, чувством, чувственностью, чувствительностью, эмоциональностью, сентиментальностью. Это, вообще говоря, и есть культура, ибо зверь питается лишь кореньями, ветками, сырым мясом. Наше тело под действием энтелехии (имеется в виду, в данном случае, влияние активной души) обретает гибкость, соразмерность, энергию, сдерживаемую не соображениями, но естественной центростремительной ритмикой, обретает сублимированность как процесс. Дабы не стать рабом голода, надо избегать насыщения и учиться замедленному удовлетворению желания, рассеивая оное по всему периметру восприятия. Посему следующие строки "Гурманки":

_Всё жирное, что угрожает стану,

В загоне у тебя. Я не виню,

Что петуха ты знаешь по Ростану

И вовсе ты не знаешь про свинью…_

…вызывают некий протест: что же делать страстным любителям куриного бульона или свиной отбивной? Равным образом полюбить спокойное воздержание. Но поэт предпочитает изысканность, а не калорийность. Более чем легитимно негодование: "Ах, граждане, да неужели вы требуете крэм-брюле?" Жирное и сладкое, оно наполняет рот клейкой, приторной массой, и заставляет язык суетиться в кончиках губ! А вдруг целоваться либо играть на флейте? "Мороженое из сирени!" не реклама, но размышление вслух:

_Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,

На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирэле!_

Подобные лозунги не повредят политику, напротив. Это стихотворение из первого сборника "Громокипящий кубок" отражает поэтику Игоря Северянина вообще. Она концентрируется вокруг принципиально ключевых слов: "сирень", "лиловая изнеженность", "эксцесс", "вирэле"; любимейший прием этого поэта — создать краткое причастие и деепричастие через приставку "О": в знаменитом "Я гений Игорь Северянин" строка "Я повсеградно оэкранен" очень наглядна в этом смысле. Цезура посредине трехсложной и четырехсложной стопы придает ритму легкомысленную припляску, что аннигилирует тягость эмоции: "Ты ко мне не вернешься даже ради Тамары, ради нашей дочурки…"

Вернемся к "Мороженому из сирени!" Легкая грамматическая неправильность делает фразу замечательно изящной. Надо бы написать: пора популярить изыски, огимнив эксцесс в вирэле! А то получается, "специи кухонь" огимнили эксцесс. В русской поэзии иногда несогласованностью деепричастий добиваются недурного результата. Эксцесс? Конкретное эначение слова зачастую теряется в далеких ассоциациях — это удар, порыв, жест, исчезающий в своих манерных нюансах, изумленность ощущений. Гимн обычно пишется в простых четырехстрочных стансах. Но данный "эксцесс" (мороженое из сирени) достоин вирэле — небольшого, но весьма сложной формы стихотворения, принятого когда-то трубадурами Прованса. Безусловно, прежде всего, Игоря Северянина соблазнила загадочная красота слова. В этом случае (и в аналогичных других) он, конечно, не мог согласиться с "е" обычного написания (ви-ре-ле) и заменил его на "Э" оборотное.

Поскольку мороженого из сирени в природе не существует, поэт постарался дать сублимированный вкус сего артефакта:

_Сирень — сладострастья эмблема. В лилово-изнеженном крене

Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок…

Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!_

Перехлест волны через ураган, водопад, медлительный и схваченный льдом, который, сохраняя холодную недоступность, принимает вид и вкус "душистого и сладкого пушка" от мягкой теплоты сердца! Невозможное и невообразимое! Мы, правда, можем попросить современную технологию изготовить такое мороженое и получим… нечто нездешнее при помощи "эссенции сирени" и прочих химических вытяжек. Сладострастнику (любителю сладкого) это будет что-то напоминать, как фальшивая монета напоминает настоящую.

(После взятия Бастилии, буржуазия, поддержанная в своем неверии сомнениями философов Просвещения в бытие Божьем, принялась, поначалу робко и неуверенно, имитировать, копировать и улучшать natura naturata или мир сотворенный. Не стоит и говорить, какого совершенства достигло в наше время подобное улучшение. Нет ни одного продукта, ни одного элемента таблицы Менделеева, копию которого нельзя было бы "воссоздать". Но увы! Рецепт Игоря Северянина неточен и слишком хорошо запутан в сеть риторических фигур. Воображаемое мороженое из сирени воплотилось в стихотворение куда более долговечное).

Здесь уже попытка сублимации космических стихий: порыв водопада мягко сдержан ледяной концентрацией и лиловой изнеженностью. Поэт вообще хочет утонченности грубого и студеного, как свидетельствует стихотворение "Юг на Севере". Сперва путешествие дамы в сторону эскимосской юрты проходит в правильном бодром ритме: "Я остановила у эскимосской юрты Пегого оленя…" Однако тяготы поездки сбивают ритм — поэт отлично это знает и вносит метрическую путаницу, никак не мешая великолепию оппозиций и остроумию дамы — она достала фрукты и вино:

_И в тундре — вы понимаете? — стало южно…

В щелчках мороза — дробь кастаньет…

И захохотала я жемчужно,

Наведя на эскимоса свой лорнет._

Игорь Северянин воспевает женщину двусмысленностью ударений, натуральных и размером обусловленных во многосложных словах ("захохотала". "эскимоса"), а потому его следует отнести к поэтам жанра "блэзон" барокко. Но будучи очень современен, он не ограничивается телом, несмотря на безошибочный взгляд и сугубую точность эпитета. Тщеславие, глупость, мелочность, лицемерие, жестокость прекрасного пола — всё это, увы, слишком ему знакомо. "Марионетка проказ" имеет в подзаголовке красивое слово "новелла", это трррагедия, душе-ррраздирающий… эксцесс. "По столичному городу проезжает в коляске Кружевная капризная властелина жена". Она, понятно, крайне высокомерна, крайне презрительна, однако она женщина и… самка — ее возбудило "нечто красочно-резкое". Вот как поэт вводит этот вульгаризм:

_Оборванец, красивее всех любовников замка,

Шевелил ее чувственность, раболепно застыв,

И проснулась в ней женщина, и проснулась в ней самка,

И она передернулась, как в оркестре мотив._

И она, нетерпеливая, пожелала тотчас же, повелела "посадить оборванца На подушку атласную прямо рядом с собой". Оборванец, на глазах оскорбленной толпы "бессознательно выполнил гривуазный приказ", толпа "наружно осталася безнадежной рабой". Закончив действо, утомленная женщина "растоптала коляскою марьонетку проказ". Мы рассказываем, поскольку это — "новелла". Восприятие поэта обнаженно-трепетно и моралистикой не управляется, однако маловероятно, чтобы Игорю Северянину нравился подобный "эксцесс". Женщина слишком груба, созерцание растоптанного лошадьми оборванца слишком не comme il faut. Варварство, Саламбо, Саломея, распущенность южных широт, хоть и охлажденная тщательной лексикой. Женщина, захваченная капризом, натурально забывает обо всем: в наивной игнорации, в обожествлении Момента расцветает художественная нервичность персоны:

_На Ваших эффектных нервах звучали всю ночь сонаты,

А вы возлежали в башне на ландышевом ковре…

Трещала, палила буря, и якорные канаты,

Как будто титаны-струны, озвучили весь корвет._

При всей критической объективности невозможно не выразить восхищения изумительной поэтической техникой. "Эффектные нервы" вкрадчиво вибрируют в совершенной просодии на "ж" и "ш", смелая рифма "ковре — корвет" дает неподвижность бурной динамики. Рифмовка Игоря Северянина — изысканная, точная, фонетически сложная — предмет особого изучения. (Гете в "Разговорах с Экерманом" сказал приблизительно так: многие молодые художники отбросили кисти, если бы реально поняли, что такое Рафаэль). Аналогичное следует сказать о контакте молодых поэтов с Игорем Северяниным.

Но продолжим наблюдение над героиней стихотворения "Сонаты в шторм". Это вовсе не капризный зверь вроде "жены властелина". Она живет в башне на пристани, очень внимательно и самозабвенно слушает пианиста — совсем рядом, но в отрешенно параллельном мире своим ходом идет катастрофа:

_Но разве Вам было дело, что где-то рыдают и стонут,

Что бешеный шторм грохочет, бросая на скалы фрегат._

Шторм и пианист играют в разных тональностях. Фортепианная соната. Вместо орестрового сопровождения музыкантов в черных фраках, игающих синхронно и за деньги,

_Трещала, палила буря. Стонала дворцовая пристань.

Кричали и гибли люди. Корабль набегал на корабль.

А вы, семеня гранаты, смеясь, целовали артиста…_

Эмоциональность героини, минуя чувствительность, переходит в чувственность (семенить гранаты, целовать артиста). Далее ироническое и равнодушное заключение: "Он сел за рояль, как гений, — окончил игру, как раб…" Вероятно, это было простое виртуозное исполнение, которое, под влиянием близкого граната и несколько более далекой катастрофы, расщедрило даму на поцелуи и суперлативы. Внешний мир — это чувственный мир, душа, погруженная в тело, открывает его чудеса, как батисфера — уникальное своеобразие океанской глубины. Решительное открытие нового времени — открытие тела — оно может доставить бездну удовольствий. Немецкий философ Макс Шелер назвал сей процесс "ресублимацией" — мозг, вместо бесконечного прядения призраков и теорий, едва едва удовлетворяющих голод научного любопытства, принялся изучать и разрабатывать "эффектные нервы", приливы и отливы крови, затем хитросплетения телесных тканей. Разумеется, это ужасно, когда там гибнут люди и корабли, но их сменят новые люди и корабли, а неповторимость аккорда "шторм — рояль — артист — ландышевый ковер — гранат" пропадет навсегда.

Световое "тело души" или "охема", погружаясь в непосредственную чувственность, оставляет в темноте чувствительность или сентиментальность — отсюда трепетность осязания или обоняния

Чувствительность — область непосредственного душевного восприятия, присуща каждому изначально так же, как физические органы чувств: добро и зло, жалость, наплевательское равнодушие, ненависть, тщеславие, благородство, высокомерие, снисходительность, смелость, трусость всё это образует комплекс со-чувствия либо отчужденности. Световое "тело души", растекаясь в теле физическом, оживляет и обостряет чувственность, высвобождает чувственную потенцию, отделяет эго физическое от морального и сентиментального. Сфера чувственного восприятия раскрывается, нервы освобождаются. "Нелли": молодой педагог влюбился в "тоскующую нарумяненную Нелли". Он ее конечно развлекает, катается с ней в парке, играет в серсо, но без особого энтузиазма. Педагог наивно верит в "гармоническое развитие личности", читает своей пассии Артура Шницлера, рассуждает о Китае и авиации, а "Нелли нехотя слушает: "Лучше ты покатай".

_"Философия похоти!.." Нелли думает едко:

"Я в любви разуверилась, господин педагог…

О, когда бы на "Блерио" поместилась кушетка!_

Здесь вполне конфликтно сближение чувствительности педагога и чувственности Нелли. Воспитательный порыв, равно как "любовь", кажутся Нелли "политикой похоти", сравнительно дешево хотящей получить роскошь ее тела. Нелли ничего не понимает в сентиментах, но отлично разбирается в проблематике "деньги — товар". Обостренная чувственность боится пресыщения, к чему неизбежно ведет весьма простая и неученая страсть людей чувствительных, живущих мета-физикой миража. Истинный любовник не постоит за деньгами, он купит аэроплан "Блерио" и перестроит его соответственно пожеланиям Нелли — тогда она, потрясенная дивно-волнующей вибрацией свободных нервов, отдаст свое тело восторженно и благодарно.

Игорь Северянин не в восторге от Нелли, стихотворение дышит равномерным спокойствием. Нелли необходимо будоражить чувственность, дабы не угодить в бесконечную и страшную протяженность тоски, в трудно разрешимый диссонанс. Поэту куда милей "Зази", совсем не чуждая чувствительности ("В ее душе — осколки строф Мюссэ"). Выбор этого имени говорит о томлении по герою сугубо и крайне романтическому. Отсюда, по мнению Зази, никчемность современного мужчины — он имеет резон лишь как спутник в "моторном ландо", отсюда на ее лице "обидное бездушье":

_Зази, Зази! Тебе себя не жаль?

Не жаль себя, бутончатой и кроткой?_

И поэт, чтобы разрешить диссонанс, предлагает Зази следующее:

_Останови мотор, сними манто

И шелк белья, бечестья паутину,

Разбей колье и, выйдя из ландо,

Смой наготой муаровую тину!_

Поэт предлагает Зази выйти на волю реально, выйти из топкого болота окружающего. Манто, шелковое белье, моторное ландо, колье — дорогие атрибуты, которыми уродство и дисгармония силятся заполнить свою кричащую Пустоту. Всё это — сделанное, сфабрикованное, вторичное, — красиво с точки зрения нищеты, но пятнает твою роскошную функциональность. Повелительное наклонение: "Смой наготой муаровую тину!" Согласно Ницше, — "Мужчина — переходный этап от флоры и фауны к человеку, от хаотической природы к парадизу. Создавая женщину, Бог дал понять о собственном совершенстве". Твои линии не обостряют взгляда тем или иным дефектом, твоя нагота не оскорбляет плавности пространства. И:

_Что до того, что скажет Пустота

Под шляпками, цилиндрами и кэпи!

Что до того! Такая нагота

Великолепней всех великолепий!_

Если бы Зази смогла оценить роскошь своей наготы, мир, вероятно, застыл бы в совершенстве. Но вне динамики, вне элемента огня подобная неподвижность грозит косностью и стагнацией. Нам нравится Зази пока она в беспокойном перемирии, пока у нее есть возможность выбора движения. Если она примет предложение поэта, из ее памяти уйдут "осколки строф Мюссэ", с ее лица уйдет "обидное бездушье". Эксцесс — экзотический плод, ему надобно созреть, его созревание и есть поэзия Игоря Северянина. Необходимо и без того медлительную атмосферу замедлить вещественно — тогда возникнет напряженность для эксцесса:

_И поплыл я, вдыхая сигару,

Ткя седой и качелящий тюль,

Погрузиться в твою Ниагару,

Сенокося твой спелый июль…_

Я из тех, кто наполняет изысканным содержанием пустое и абстрактное время часового механизма. Этот темпоральный призрак отравляет душу инерцией и скукой, разлагает тело своей монотонностью. Ежедневная еда пресностью своей вгоняет в спячку. Надо открыть сложность обоняния лесной фиалкой, притом послушать одинокую скрипку, вспомнить, что скрипка называлась виолой или виолеттой и обрадовать нёбо фиалковым ликером. Только тогда придут единственные слова: "Я выпил грёз фиалок фиалковый фиал…" Что такое фиал. В словаре терминов Парацельса написано: массивный хрустальный бокал для палингенеза цветов...

Примерно так могла развиваться поэтическая мысль Игоря Северянина. Через изыски и эксцессы к фиолетовому трансу. Надо "огимнить" сногсшибательную поэзию:

О, яд мечты фиалок, — о, Creme de Violette…

[[Серебряная рапсодия]]